Праздник спелой тыквы

— Я пришел в магазин раньше цыгана, — сказал он, отдавая мне сумку с продуктами.
— Какого цыгана?
— Того, босоногого, что обычно сидит у входа.
Я бросила взгляд на свои босые ноги. — Точно, ты сегодня его опередил.
Моложавого просителя подаяния, расположившегося с бумажным стаканчиком из под американского кофе у батареи отопления между входом в библиотеку и вновь открывшимся супермаркетом, — следует называть ром, или евромигрант. Он имеет право приехать сюда из родной Румынии, и работать, собирать у граждан деньги, или мандарины, которые те весело кидают ему, выходя из магазина, под его громкие, приветствия по-шведски: «Хей!»


Иногда он приходит в библиотеку, становится босыми ногами на коврик около стола для автоматизированного оформления читателями книг, и подергивая левой рукой серую вязанную шапку, которую никогда не снимает с круглой короткостриженой головы, другой рукой нажимает на стрелки регулирования высоты стола, так что тот резко подскакивает в верх, или с визгом опускается глубоко вниз, а потом беспорядочно стучит всей ладонью по клавишам аппарата для набора кода, при этом радуется откровенно, как ребенок: «Гы -гы… !»
Я тоже сижу у входа, но внутри библиотеки, на высоком стуле над разложенными на столе анкетами на нескольких языках, включая сомали и арабский, предлагающим посетителям анонимно высказать свое мнение о нашей работе, и полноте оказываемых им услуг. Время от времени в полусонное пространство библиотеки врываются высокие и напевные взвывания мулл из телефонов мусульман. Я раньше пугалась, даже вздрагивала, но теперь привыкла. «Не пугает же нас звон колоколов протестантской церкви».
Посреди стола стеклянная вазочка с разноцветными карамелями со вкусом лесных ягод. Евромигрант враскачку подходит ко мне, и протягивает руку к вазочке. «Хей», с выражением говорит он, прихватывая другой рукой горсть шелестящих оберток, чтобы не вываливались. И так же в раскачку уходит в туалет для инвалидов-колясочников, чтобы сидеть там как можно дольше. Никто не знает, то он там делает. Но уборщица Ханна жалуется, что потом в туалете все сены облиты фонтанном мочи.
Поскольку я сижу около двери, то вижу, как много посетителей заходит к нам, и сразу предлагаю им анкеты, и протягиваю вазочку с карамелями. Большинство из них, мотнув головой, проходят прямо в туалет, и, сделав свое дело, выходят оттуда, оставляя за собой открытую дверь. И я знаю, что незачем беспокоиться, это ненадолго, скоро придет другой, за ним третий…
Ханна жалуется, что жидкое мыло, и туалетная бумага, и бумажные полотенца пропадают, а иногда она находит использованные иглы, окровавленные ваты, и прочее. Поэтому решили поменять лампочки на более темные, чтобы усложнить попадание.
Примерно раз в месяц воруют телефон, предназначенный для ответа посетителям, так что приходится покупать новый. Разумеется, вопрос почему телефон оставляют на столе без присмотра не стоит. Нельзя терять веру в человека. В этой связи даже приняли решение установить для общего пользования библиотечные гаджеты, в детском отделе, и в отделе чтения газет.
На всякий случай их привинтили к столу. И сразу же получили письмо-предложение, а нельзя ли отвинтить, чтобы было удобнее пользоваться, а то в руки не возьмешь, приходится склоняться.
— Давайте пока подождем…
Это началось в субботу.
Два билета в оперу, вот удача! Первый балкон.
Рассчитанная на три с половиной часа неразбериха в жизни греческих богов, в основе которой обещанное принесение в жертву Нептуну жизни собственного сына, все это под однообразную и предсказуемую музыку Моцарта, — не лучше завершение долгой недели.
После первой же паузы ушла, одела новое полу-пальто, купленное для поездки в холодную Москву. Москва оказалась теплой и красивой, так что пальто провисело дома в шкафу, ожидая вот этого выхода в оперу.
На трамвайной остановке долго и громко хохотали трое высоких худых парней, одетых в спортивные трикотажные брюки, с характерными африканскими прическами.
Вместе со мной поднял голову, и посмотрел на информационную табличку сообщения о времени прибытия трамвая средних лет мужчина в зеленой куртке с капюшоном, так низко опущенным на лицо, что глаз его рассмотреть не удалось. Зато отлично был виден испачканный кровью рот, словно только что разрезанный, или разорванный. В испуге я отошла подальше, и на всякий случай стала рядом с двумя пьяными, но крепкими мужиками, по виду пока еще не врубившимися в ситуацию с капюшоном.
Трамвай подкатил с визгом. Из мутного окна на меня уставилось выбеленное лицо смерти с разрисованными черными тенями вокруг глаз. Рядом с этой красотой сидела толстая девушка с кокетливо загнутыми маленькими черными рожками, умело прикрепленными к тонкому пластмассовому ободку, воткнутому в ярко крашенные слипшиеся волосы.
Таких монстров, как оказалось, был полон весь этот ночной трамвай, перемещающий празднично одетых в честь Хэлоуина людей с одной стороны залива, на другой. Праздник ожидался лишь завтра, но они не хотели опоздать, и вместо того, чтобы готовить многократно экспонируемые по всем телевизионным каналам блюда из спелой оранжевой тыквы, украсили себя на манер обожаемым и подражаемым собратьям, живущим по другую сторону океана, у которых праздник совпал с жестокой битвой Дональда и Хиллари.
Закрыв за собой входную дверь, наконец-то окунулась в привычное тепло комнаты. Пульт телевизора прыгнул в руки, и зеленая кнопка подмигнув, включила Аxess. Неожиданно и завораживающие с экрана полилась русская речь, пронзительным шепотом, обрывками, диалогами ”Бесов” Достоевского.
Это было последней каплей.
В этот раз я болела под новую книгу талантливой писательницы, повествующую о русской литературе, и под фильм Алексея Учителя о последних днях жизни Бунина, под долгие посты в фэйсбуке, и неизменный серый пейзаж за окном, с изменяющейся время от времени только погодой, от дождя к мелкому дождю.
Но снег так и не выпал, что делало его ожидание еще более тяжелым, еще более гнетущим и натужным. Казалось, что упади эта белая пелена, накрой весь прошедший год с его суетливым и громоздким рушанием чистым и хрупким первым снегом, все сразу будет иначе, все повернется вновь к Рождеству, к душевному обновлению, к новым надеждам.
И засияет огоньками в витринах, вывесками о распродажах, придуманным приятным долгом подарочных растрат понимание того, что самое дорогое и любимое оно здесь, совсем рядом, в фотографиях детских лиц, прикрепленных к посланиям по ватсапу, в коротких записках с вопросами как вы там? Ты что, заболела? Давай пей чай с лимоном, с благодарностью, что все они есть, и спасибо, что сходил в магазин, и принес продукты…
Дональд и Хиллари исчезнут с экранов, забрав с собой всю ненужную обеспокоенность большинства шведских комментаторов, и вот этой миловидной девушки с картонным стаканчиком американского кофе, сидящую за столиком Макдональдса, воспаленно переживающую ситуацию: ”Только не он! Этого нельзя допустить!” И плохо выражающих свои мысли на неродном языке новых граждан, встреченных журналистами на улицах города:” Нет! Нет! Трамп это очень плохо!” И даже того уютного старичка, на лавке, спокойно ответившего на вопрос, почему ему нравится Трамп, и почему он хочет видеть президентом именно его, за что тут же переведенного ведущими в разряд крайних правых экстремистов, и враз исчезнувшего с экрана, оставив за собой умело сформулированное коричневое пятно…
Все они исчезнут, уступив место Санта Клаусам, звездам в окнах, ангелам, елкам.
И, глядя на циферблаты часов, следя за тактом перемещения стрелок, мир опять вздохнет прохладным, и свежим воздухом перемен.
Мы будем счастливы! Непременно! Все к лучшему!
Вера СТРЕМКОВСКАЯ (Швеция, Гетеборг)

Категория: Рассказы Веры Стремковской.

Печать

Яндекс.Метрика