Северянин Игорь

severjanin2

ЕГО СЛАВА НАЧАЛАСЬ С ОДНОГО ПОШЛЕНЬКОГО СТИХОТВОРЕНИЯ...

КРАСОТА ВАЖНЕЕ

Фигура Игоря Северянина, знаменитого русского поэта начала XX века, многими мемуаристами, в особенности советскими, рисовалась откровенно карикатурной. Что делать, такова порой изнанка славы. Игорь Васильевич Лотарев (Северянин - это псевдоним) искренне верил, что он - гений, и не стеснялся сообщать об этом другим. И вел себя так, как, с его точки зрения, и полагается гению: то есть, неестественно. Однажды во время его выступления кто-то крикнул ему из зала: «Северянин, хватит корчить из себя Уайльда! Неужели вы не понимаете, что ведете себя глупо и неестественно?» «Да, неестественно! - ответил Северянин и, вскинув голову, добавил: - Зато красиво!»

«КАК, ОПЯТЬ АНАНАСЫ?!»

Вся его искусственная манерность в мгновение слетала, когда он оставался один или в кругу близких людей. Кокетливый и высокомерный в гостиных, поэт был прост и естественен в быту. Когда поблизости не находилось женщины, на которую ему хотелось бы произвести впечатление, он превращался в «нормального» человека.

Павел Антокольский признавался, что был потрясен, когда Северянин в его присутствии заказал в ресторане никакие не «ананасы в шампанском», не «мороженое из сирени», а штоф водки и соленый огурец.

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо, остро!

Весь я в чём-то норвежском! Весь я в чём-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров!

Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском - это пульс вечеров!

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грёзофарс...

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!

Это знаменитое стихотворение принесло Северянину не только уйму аплодисментов и новых поклонников, но и немало неприятных минут. Предпочитая еду простую и сытную - картошку, рыбу, кислую капусту, - ему, куда бы он ни приезжал, приносили, дарили и ставили перед ним на стол эти злосчастные ананасы в шампанском. «Как? Опять ананасы?!» - с разочарованием восклицал он. И делал вид, будто ему нанесли жестокое оскорбление.

РЯДОВОЙ... МЕРСИ

Весной 1916 года двадцативосьмилетнего Игоря Северянина призвали на военную службу. О том, как не приспособлен был поэт к казарменному быту, как он стал посмешищем в роте, рассказал в своих воспоминаниях писатель Леонид Борисов:

«Рядовой Игорь Лотарев случайно, или так и должно было быть, из пяти выпущенных пуль в цель попал три раза. Дважды пульки легли кучно. Батальонный командир похвалил Лотарева:

- Молодец, солдат!

На что Северянин, он же солдат Лотарев, чуть повернувшись в сторону батальонного командира, небрежно кивнул:

- Мерси, господин полковник!

Батальонный застыл в позе оскорбленного изумления. Кое-кто из солдат, стоящих подле стрелка, прыснул в кулак, кое-кто побледнел, чуя недоброе за этакий штатский и даже подсудный ответ, когда полагалось гаркнуть: «Рад стараться, ваше высокоблагородие!»

Наконец батальонный разразился отборной бранью и, призвав к себе ротного, взводного и отделенного, назидательно отчеканил:

- Рядового с лошадиной головой, вот этого, впредь именовать по-новому, а именно, как я скажу: Мерси. Понятно? Рядовой Мерси!..»

С этого дня на поверке взводный вызывал:

- Мерси!

И стоявший в строю Северянин отзывался:

- Я!

По другим свидетельствам Лотарев оказался никуда не годным солдатом. Он не поддавался муштровке, за что и был направлен на мытье полов в казарме. Потом его перевели в санитарную часть. На его счастье, среди влиятельных людей нашлись ему сочувствующие: на медкомиссии Игоря Лотарева «признали» негодным и «списали вчистую».

КОРОЛЬ МЕЛОДИЙ

Что больше всего влияет на эмоции людей? Приводит к учащению пульса, заставляет смеяться, плакать, грустить или, напротив, тонуть в блаженстве? Согласно исследованиям психологов Стэнфордского университета (США), первое место среди возбуждающих человека факторов занимает...Что бы вы думали? Музыка! На втором месте - трогательные, «душещипательные» сцены, отображенные в кино, театре и книгах, на третьем - красоты природы и произведения искусства. И только потом следует любовь...

Перенесем этот факт на творчество и сделаем вывод: поэт, чьи стихи отличаются напевностью и мелодизмом, скорее завоюет любовь и признание у публики, чем тот, чьи стихи, пусть они будут куда совершеннее, и по содержанию, и по грамматике, и по стилистике, но в них будет отсутствовать мелодия. Яркий пример: Северянин и Маяковский. Первого, изумительного мелодиста, любили и даже обожали, хотя и больше других ругали. Второго, выдающегося пропагандиста, - особенно не любил никто, хотя и много хвалили. Получается, что умного содержания, правильных рифм, четкого ритма, даже эмоционального напряжения - не всегда достаточно, чтобы завоевать симпатии читателей.

Петербургский критик Корней Чуковский так писал о Северянине: «Его стих, остроумный, кокетливо-пикантный, жеманный, жантильный, весь как бы пропитан... воздухом бара, кабарэ, скетинг-ринга... все же, несмотря ни на что, стих его волнующе-сладостен!.. Бог дал ему... певучую силу, которая, словно река, подхватывает тебя и несет... барахтайся сколько хочешь: богатый музыкально-лирический дар. У него словно не сердце, а флейта, словно не кровь, а шампанское! Сколько бы ему ни было лет, ему вечно будет восемнадцать».

О мелодизме его стихов писали многие. «Пробарабанит свои стихи Сологуб - жидкие хлопки; что-то там прорычит Маяковский - один свист в зале, а выйдет Северянин, пропопугаит два слова, те же два слова раз сто вподряд, да нараспев, да в раскачку - и все захлебываются от восторга...» - удивлялся журналист Николай Радин.

Как ни странно, даже явные недоброжелатели Северянина признавали необыкновенную музыкальность его стихов. «Мне нравятся стихи Игоря Северянина. И именно потому я открыто признаю недостатки его поэзии: поэту есть чем с избытком искупить их. Пусть порой не знает он чувства меры, пусть в его стихах встречаются ужаснейшие безвкусицы, - все это покрывается неизменной и своеобразной музыкальностью, меткой образностью речи и всем тем, что делает Северянина непохожим ни на одного из современных поэтов...» - так писал о Северянине Владислав Ходасевич. А вот цитата другого критика, В. Третьякова, которого трудно заподозрить в любви к Северянину: «...читка Игорем Северяниным своих стихов отдает цыганским пошибом и дешевит его строки. Но в принципе против такого чтения ничего нельзя возразить, ибо мелодия, слышимая в каждом стихе, сама напрашивается на мотив...».

КАК ПОЭТУ СТАТЬ ЗНАМЕНИТЫМ?

Чернышевский когда-то сказал: «всякий человек, желающий добиться успеха на поприще литературы или искусства, должен научиться удивлять толпу. Любыми способами удивлять, лишь бы удивлять...». Многие поэты и писатели, актеры и артисты, художники и музыканты интуитивно догадываются об этом и стремятся во что бы то ни стало выделиться из толпы - не талантом, так скандалом. Поэты серебряного века были в этом особенно заметны.

Эгофутуристы, к которым одно время причислял себя и Северянин, употребляли неприличные выражения и жесты, плевали и сморкались в слушателей, ходили в желтых кофтах и красных фраках, разрисовывали лица разными кубическими изображениями и даже демонстрировали почтенной публике свои... ягодицы. Однажды, давая в Одессе вечер, «Маяковский и компания» позолотили кассирше нос, хорошо уплатив ей за это. Сбор после этого был полный...

Совершенным дикарем по отношению к традициям русской поэзии, языку и здравому смыслу выступал футурист Алексей Крученых, выступавший с морковкой в петлице. Прославился он следующим «стихом»:

Дыр бул щил

Убещур

Скум

Вы со бу

Р л зэ

Крученых утверждал, что в «этом пятистишии больше русского национального, чем во всей поэзии Пушкина». Не уступали ему и другие «футуристы». Маяковский, например, прочитав стихи оскорбительного содержания, мог предложить залу: «Антракт десять минут. Желающие бесплатно получить по морде благоволят выстроиться в очередь в фойе».

«Я люблю протест, но эта форма протеста мне всегда была чуждой, и на этой почве у нас возникали разногласия», - вспоминал Северянин. Он никогда не оскорблял публику. Он завоевывал ее расположение изысканными «поэзами» и оригинальным их исполнением. Он полагался на талант. И добивался своего.

«ЭТО БЫЛО У МО-О-ОРЯ...»

Для выступления на эстраде поэт выработал особую манеру исполнения, которую поклонники называли «почти пением», а недоброжелатели - «подвыванием». Начиная читать почти мертвым голосом, переводя интонацию на распев, он затем с замиранием резко обрывал стихотворную строку. И буквально через несколько минут всецело овладевал вниманием публики...

В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом

По аллее олуненной вы проходите морево...

Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева,

А дорожка песочная от листвы разузорена -

Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый.

Для утонченной женщины ночь всегда новобрачная...

Упоенье любовное Вам судьбой предназначено...

А. Арго в книге «Своими глазами: книга воспоминаний» рассказывает об оригинальной манере поэта читать свои «поэзы»:

«Большими аршинными шагами в длинном черном сюртуке выходил на эстраду высокий человек с лошадино-продолговатым лицом; заложив руки за спину, ножницами расставив ноги и крепко-накрепко упирая их в землю, он смотрел перед собою, никого не видя и не желая видеть, и приступал к скандированию своих распевно-цезурованных строф. Публики он не замечал, не уделял ей никакого внимания, и именно этот стиль исполнения приводил публику в восторг... Все было задумано, подготовлено и выполнено. Начинал поэт нейтральным «голубым» звуком:

Это было у мо-о-оря...

В следующем полустишии он бравировал произнесением русских гласных на какой-то иностранный лад, а именно: «где ажурная пе-э-на»; затем шло третье полустишие: «где встречается ре-эдко», и заключалась полустрофа двусловием: «городской экипаж» - и тут можно было уловить щелканье щеколды садовой калитки...

Королева игра-а-ала

в башне замка Шопе-э-на,

И, внимая Шопе-эпу,

полюбил ее паж!

Конечно, тут играла роль и шаманская подача текста, и подчеркнутое безразличие поэта, и самые зарифмовки, которым железная спорность сообщала гипнотическую силу: «пена - Шопена, паж - экипаж». Нужно отдать справедливость: с идейностью тут было небогато, содержание не больно глубокое, но внешнего блеска - не оберешься! Закончив чтение, последний раз хлопнув звонкой щеколдой опорной зарифмовки, Северянин удалялся все теми же аршинными шагами, не уделяя ни поклона, ни взгляда, ни улыбки публике, которая... таяла, млела и истекала соками преклонения перед «настоящей», «чистой» поэзией»».

ЛЕГКАЯ РУКА ТОЛСТОГО

Литературная слава Северянина началась с одного стихотворения. Стихотворения, откровенно говоря, пошленького. Вот с этого:

Вонзите штопор в упругость пробки, -

И взоры женщин не будут робки!..

Да, взоры женщин не будут робки,

И к знойной страсти завьются тропки...

Плесните в чаши янтарь муската

И созерцайте цвета заката...

Раскрасьте мысли в цвета заката

И ждите, ждите любви раската!..

Ловите женщин, теряйте мысли...

Счёт поцелуям - пойди, исчисли!..

А к поцелуям финал причисли, -

И будет счастье в удобном смысле!..

Лев Толстой, прочтя его в одной из брошюр, пришел в ярость: какая глупость!.. какая пошлость!.. какая гадость!.. И высказал в одном из журналов все, что он думает о современной поэзии. Толстой надеялся этой критикой уничтожить автора и ему подобных горе-рифмачей. На деле все вышло как раз наоборот: с легкой руки Толстого Северянин стал известен всей читающей России. Им вдруг сразу начнут интересоваться и издатели, и редакторы, и читатели. Через несколько лет его слава достигнет всероссийского масштаба, затем прошагает по Европе, а потом долетит и до Америки. Его имя превратится в синоним успеха. Успеха, прежде всего, коммерческого.

САМЫЙ КОММЕРЧЕСКИЙ ПОЭТ

Культура появляется там, где появляется свободное время и деньги. Жизнь в конце девятнадцатого века изменилась: стремительно росло количество ресторанов, магазинов, кафе. Резко увеличилось число людей, готовых тратить деньги на развлечения, покупать красивые и непрактичные вещи. Основным рекламны ходом, которым пользовались создатели новой развлекательной индустрии, стало обращение к мечте о красивой жизни. Роскошно одетые люди, пьющие вино в богатых интерьерах или мчащиеся куда-то на входящих в моду авто, украшали обложки модных журналов. Даже дачно-сельский ежемесячник «Столица и усадьба» выходил с модным подзаголовком: «Журнал о красивой жизни».

В этот мир стихи Северянина вошли удивительно органично: «Элегантная коляска в электрическом биеньи эластично шелестела по шоссейному песку...», или «Я в комфортабельной карете на эллиптических рессорах...», или «Лакей и сенбернар - ах, оба баритоны! - встречали нас в дверях ответом на звонок», или «Цилиндры солцевеют, причесанные лоско, и дамьи туалеты пригодны для витрин». Он писал о мещанском рае с красивыми машинами, замками и дачами, с любовными сценами на берегу моря, с чарующей музыкой, запахом духов и сигар, с вином, фруктами и устрицами... И все это было так кстати! Люди, истосковавшиеся по хорошей и сытой жизни, воспринимали стихи Северянина на «ура».

Его слава была поистине «громокипящей». Его книги издавались огромными тиражами. В поэтическом состязании, проходившем в московском Политехническом институте, он завоевал титул «короля поэтов» - и это в присутствии таких грандов как Маяковский, Бальмонт, Блок и Брюсов!

Его выступления проходили при переполненных залах и в Москве, и в Минске, и в Одессе, и везде, куда бы он ни приезжал. Женщины - гимназистки, аристократки, куртизанки, вдовы и замужние, арестантки и многодетные матери - забрасывали его мешками надушенных писем с помадными печатками-поцелуями, назначали ему тайные свидания и обещали пойти за ним хоть на край света... Северянин вспоминал: «Одна актриса, изредка встречаемая мною в доме Сологуба, совершенно серьезно просила меня в одну из лирических минут выстрелить в нее из револьвера, но, разумеется, не попасть в цель... «Это было бы отлично для рекламы», - заискивающе-откровенно поясняла она».

На северянинской славе наживались ловкие проходимцы из числа мелких актеров. Некоторое внешнее сходство (усиленное гримом) и чтение трех десятков северянинских «поэз» давали возможность недолгой «гастроли». А имя - Игорь Северянин - обеспечивало аншлаг. Поэт знал о самозванцах и со смехом рассказывал об этой стороне своей популярности друзьям.

Категория: Биографии великих людей (отрывки из книг "Звезды как люди" и "Люди как звезды").

Печать

Яндекс.Метрика